Политика

18.06.2003

Укрупнение регионов - эта тема, с легкой руки председателя Совета Федерации, вновь оказалась на страницах российских СМИ. На прошлой неделе Сергей Миронов объявил о планах Кремля сократить число регионов: вместо нынешних 89 субъектов останется примерно 40.

Тема эта с начала путинского правления поднималась неоднократно. Но все же пик интереса к ней пришелся на первые годы президентства Владимира Владимировича. Созданные им тогда федеральные округа многие рассматривали как прообраз будущих изменений. Поводом же для очередной вспышки интереса к теме укрупнения послужил договор об объединении Коми-Пермяцкого автономного округа и Пермской области, подписанный недавно руководителями двух субъектов. Вероятно, уже в декабре вместе с выборами в Думу в этих регионах пройдет референдум об объединении.

Необходимость административной перекройки страны обосновывалась и обосновывается экономическими и политическими соображениями. С экономическими - понятно: объединив, например, депрессивную Тамбовскую область с успешной Белгородской, сторонники административно-территориальной реформы рассчитывают в итоге получить одну большую экономически состоятельную губернию. Сомнительные, конечно, расчеты, но в данном случае они скорее благовидный предлог для достижения куда более важных целей - политических. Сторонники перекройки страны считают, что принципы, на которых базируется ее нынешнее административно-территориальное деление, не только не отвечают национальным интересам России, но и угрожают ее безопасности и территориальной целостности...

Речь вовсе не о многочисленных экономически отсталых регионах. Нищета субъектов - вещь, разумеется, прямо противоположная национальным интересам, но в списке угроз целостности страны - эта угроза на последнем месте. В нашем случае речь идет о тяжелом наследии, доставшемся России с советских времен - о национально-территориальном принципе разделения страны.

Очень показательно, что серьезная дискуссия о перекройке России возникла лишь спустя десять лет после распада СССР. Столько времени понадобилось, чтобы преодолеть чудовищный психологический шок, который испытало общество после гибели империи, и избавиться от мифов, которые она породила. По сути, только сейчас россияне начинают понимать, что живут в другой стране, отличной от той, которая умерла в декабре 1991-го. И эти отличия не только в общественном строе и степени свобод. Они более фундаментальные.

Россия перестала быть многонациональной страной. Во всяком случае, в политическом понимании этого слова. Еще по данным переписи 1989 года, из 148 миллионов жителей РСФСР - 122 миллиона составляли русские. А 26 миллионов носителей иных культур какой-либо политической роли (за редким исключением) не играют и играть не могут. По причине малочисленности, рассеянности и высокой степени ассимилированности.

В историческом плане это крайне непривычное для России состояние. На протяжении столетий - в пору царской империи, затем и Советского Союза - русские, оставаясь государствообразующим народом, составляли в лучшем случае лишь половину жителей страны. И на протяжении столетий русское государство прилагало колоссальные усилия (в основном репрессивного характера) для подавления государственных претензий прочих народов. Но, как свидетельствует опыт 1917 и 1991 годов, как только репрессивная машина империи давала сбой, эти претензии вспыхивали с новой силой и приводили к распаду страны.

С отделением союзных республик Россия сильно ужалась в размерах и сократилась в численности населения, зато "оздоровилась" в своем национальном составе. Гражданами России в подавляющей своей массе оказались люди, разделяющие ценности русской культуры. Это придало государству ту прочность, без которой Россия вряд ли бы пережила постсоветское лихолетье. Впрочем, это же самое лихолетье выявило и слабые места страны. Вполне закономерно, что они один в один совпали с административными границами наиболее развитых национальных республик.

История сыграла с Россией злую шутку. Став по сути своей моноэтническим государством, Россия сохранила административное устройство, характерное для многонационального государства социалистического типа. И витающая в воздухе идея укрупнения субъектов - наиболее очевидный путь к форсированному приведению такого устройства в соответствие с новым национальным характером Федерации. Укрупнение должно раз и навсегда покончить с политическими претензиями национальных меньшинств страны.

Было бы наивным полагать, что нынешняя лояльность властей того же Татарстана заставит федеральный центр поверить в их искренность. Слишком не согласуется эта лояльность с прежними их словами и делами. К тому же чиновники могут стать лояльными, но ведь люди-то никуда не делись. Те люди, которые десять лет назад выходили на улицы с политическими лозунгами, голосовали на референдумах... Они могут устать, они могут разочароваться в конкретных людях во власти, но есть ли гарантия, что они разочаровались в убеждениях. Думаю, вряд ли. А значит, вряд ли есть гарантии, что события, подобные началу 90-х, в Татарстане не повторятся.

Укрупнение регионов должно покончить с влиянием подобных убеждений на принимаемые политические решения. Причем чтобы покончить с притязаниями, например, татар на особые экономические и политические права, вовсе не надо упразднять саму республику. Достаточно присоединить к ней пару соседних депрессивных областей, и тогда и без того не очевидное политическое преобладание татар в Татарстане исчезнет вообще. Укрупненный субъект может по-прежнему называться Татарстаном, но национальный характер большой республики соответствовать названию перестанет.

Очевидно, что больших восторгов в национальных республиках заявление Миронова не вызвало. Президент Татарстана поспешил отреагировать на него в том смысле, что объединение субъектов - дело не одного дня, а его республика в подобном вообще не нуждается...

Впрочем, противники укрупнения регионов есть и в федеральном центре. Губернизация, укрупнение - это инициативы, как правило, исходящие из национал-патриотического, консервативного политического лагеря страны. Топорная по форме, такая реформа не может быть универсальна. Например, она практически не применима в условиях Северного Кавказа, да и в "неблагонадежных" национальных анклавах Поволжья ее последствия не такие уж и предсказуемые. Стереть границы на карте намного проще, чем стереть их в умах. Не исключено, что ликвидация национальных государственных образований породит стойкие "реваншистские" настроения - политические требования восстановления республик в прежних границах. Не в пользу перекройщиков России и зафиксированная в Конституции сложная и демократичная процедура изменения границ субъектов Федерации. С обязательным референдумом в объединяемых регионах. Без внесения поправок в Основной закон ускорить подобную реформу практически невозможно.

Но самое главное то, что в аппарате президента России разработан проект другой реформы - преследующий те же политические цели, что и идеи укрупнения субъектов, но без перечисленных выше издержек. Это реформа местного самоуправления, или реформа Козака. Ее суть - максимально нивелировать политическое значение субъектов Федерации в жизни России за счет передачи их властных полномочий органам местного самоуправления. По Козаку, пропорции межбюджетных отношений между тремя уровнями власти должны распределяться следующим образом: 60 процентов от всех собранных налогов должны отойти в федеральный центр, 30 - местному самоуправлению, а на долю региона остается 10 процентов средств, достаточных, чтобы выполнять лишь представительские функции.

Предложения Козака, в случае их реализации, должны подорвать значение национальных республик как культурных и политических центров их титульных народов. Распыление власти и финансов между десятками, сотнями местных самоуправлений автоматически лишает республики возможности заявлять о подобных претензиях. Ибо некому будет претензии подкрепить рублем или политическим весом.

Россия расстается с имперскими мифами. С мифами о том, что в многонациональности России заключается ее сила и богатство. Не важно, что нынешние лидеры России часто повторяют эти слова в объективы телекамер. Важно, что они перестали так думать.

Рустам ВАФИН